На Кировке прошёл сеанс одновременной игры на ста шахматных и шашечных досках

Челябинск, 7 Сентябрь 2010. ИА «UralDaily.ru».

В минувшие выходные, в рамках празднования очередного Дня города, на главной пешеходной зоне Челябинска прошёл сеанс одновременной игры в шашки и шахматы. Поклонники этих интеллектуальных игр, просто прохожие, могли посостязаться с гроссмейстерами и мастерами международного уровня. На Кировке установили более сотни досок. С шахматными гуру изъявили желание сразиться, как шестилетние мальчишки, так и убелённые сединами старички. Представители федерации шахмат Челябинской области, прогуливающиеся между рядов играющих, с удовлетворением замечали в громкоговоритель: статистика фактически полностью на стороне специалистов. Но это только раззадоривало пытливые умы. И они вновь и вновь подсаживались за игровой столик, перелистывая исписанный блокнотик с неудачными «зевками».

ИА «UralDaily.ru» предлагает читателям погрузиться в воскресные шахматные фотобаталии. А чтобы вам не было скучно, мы приведём небольшой отрывок из известного романа Владимира Набокова «Защита Лужина».

«В бывшем кабинете деда, где даже в самые жаркие дни была могильная сырость, сколько бы ни открывали окна, выходившие прямо в тяжёлую, тёмную хвою, такую пышную и запутанную, что невозможно было сказать, где кончается одна ель, где начинается другая, — в этой нежилой комнате, где на голом письменном столе стоял бронзовый мальчик со скрипкой, — был незапертый книжный шкал, и в нем толстые тома вымершего иллюстрированного журнала. Лужин быстро перелистывал их, добираясь до той страницы, где, между стихотворением Коринфского, увенчанным арфообразной виньеткой, и отделом смеси со сведениями о передвигающихся болотах, американских чудаках и длине человеческих кишок, была гравирована шахматная доска. Никакие картины не могли удержать руку Лужина, листавшую том, — ни знаменитый Ниагарский водопад, ни голодающие индусские дети, толстопузые скелетики, ни покушение на испанского короля. Жизнь с поспешным шелестом проходила мимо, и вдруг остановка, — заветный квадрат, этюды, дебюты, партии.

В начале летних каникул очень недоставало тети и старика с цветами, — особенно этого душистого старика, пахнувшего то фиалкой, то ландышем, в зависимости от тех цветов,  которые он приносил тёте. Приходил он обыкновенно очень удачно, — через несколько минут после того, как тетя, посмотрев на часы, уходила из дому. «Что ж, подождем», —  говорил старик, снимая мокрую бумагу с букета, и Лужин придвигал ему кресло к столику, где уже расставлены были шахматы. Появление старика с цветами было выходом из довольно неловкого положения. После трёх-четырех школьных пропусков обнаружилась неспособность тети играть в шахматы. Ее фигуры сбивались в безобразную кучу, откуда вдруг выскакивал обнаженный беспомощный король. Старик же играл божественно. Первый раз, когда тетя, натягивая перчатки, скороговоркой сказала: «я, к сожалению, должна уйти, но вы посидите, сыграйте в шахматы с моим племянником, спасибо за чудные ландыши», — в первый раз, когда старик сел и сказал со вздохом: «давненько не брал я в руки... ну-с, молодой человек, — левую или правую?» — в первый этот раз, когда через несколько ходов уже горели уши и некуда было сунуться, — Лужину показалось, что он играет совсем в другую игру, чем та, которой его научила тетя. Благоухание овевало доску.

Старик называл королеву ферзем, туру — ладьей и, сделав смертельный для противника ход, сразу брал его назад, и, словно вскрывая механизм дорогого инструмента, показывал, как противник должен был сыграть, чтобы предотвратить беду. Первые пятнадцать партий он выиграл без всякого труда, ни минуты не думая над ходом, во время шестнадцатой он вдруг стал думать и выиграл с трудом, в последний же день, в тот день, когда старик приехал с целым кустом  сирени,  который некуда было поставить, а тетя на цыпочках бегала у себя в спальне и потом, вероятно, ушла черным ходом, — в этот день, после долгой, волнующей борьбы, во  время которой у старика открылась способность сопеть, Лужин что-то постиг, что-то в нём освободилось, прояснилось, пропала близорукость мысли, от которой мучительной мутью заволакивались шахматные  перспективы. «Ну, что ж, ничья», — сказал старик. Он двинул несколько раз туда и сюда ферзем, как двигаешь рычагом испортившейся машины,  и  повторил: «Ничья. Вечный шах». Лужин попробовал тоже, не действует ли рычаг, потеребил, потеребил и напыжился, глядя на доску. «Далеко пойдете, — сказал старик, — Далеко пойдёте, если будете продолжать в том же духе, Большие успехи. Первый раз вижу... Очень, очень далеко...»

Он же ему объяснил нехитрую систему обозначений, и Лужин, разыгрывая партии, приведённые в журнале, вскоре открыл в себе свойство, которому однажды позавидовал, когда отец за столом говорил кому-то, что он-де не может понять, как тесть его часами читал партитуру, слышал все движения музыки, пробегая глазами по нотам, иногда улыбаясь, иногда хмурясь, иногда на минуту возвращаясь назад, как делает читатель, проверяющий подробность романа, — имя, время года. «Большое, должно быть, удовольствие, — говорил отец, — воспринимать музыку в натуральном её виде». Подобное удовольствие Лужин теперь начал сам испытывать, пробегая глазами по  буквам и цифрам, обозначавшим ходы.

Сперва он научился разыгрывать партии, — бессмертные партии, оставшиеся от прежних турниров, — беглым взглядом скользил по шахматных нотам и беззвучно переставлял фигуры на доске. Случалось, что после  какого-нибудь хода, отмеченного восклицанием или вопросом, смотря по тому, хорошо или худо было сыграно, следовало несколько серий ходов в скобках, ибо примечательный ход разветвлялся  подобно реке, и каждый рукав надобно было проследить до конца, прежде, чем возвратиться к главному руслу. Эти побочные, подразумеваемые ходы, объяснявшие суть промаха или провидения, Лужин мало-помалу перестал воплощать на доске и угадывал их гармонию по чередовавшимся знакам. Точно так же, уже однажды разыгранную партию он мог просто перечесть, не пользуясь доской: это было тем более приятно, что не  приходилось возиться с шахматами, ежеминутно прислушиваясь, не идёт ли кто-нибудь...»

Владимир Набоков, фото Любови Алексеевой

Верcия для печати